Известный публицист о том, почему протесты в Иране не переросли в революцию и за что в Тегеране восхищаются Путиным 

«На вторжение либерального капитализма Иран отреагировал митингами и демонстрациями», — считает известный политолог и специалист по исламскому миру Максим Шевченко, на днях вернувшийся из Тегерана. В интервью «БИЗНЕС Online» Шевченко рассказал, почему Иран более свободная и социально ответственная страна, чем Россия, кто подбрасывал политические лозунги митингующим, что происходит сейчас в городах, которые были охвачены мятежом, и можно ли считать президента РФ аналогом аятоллы.

— Максим Леонардович, «смута» в Иране завершилась еще 4 января, но до сих пор не очень понятно, что же это было? Попытка „цветной революции“? Стихийное протестное движение? Вы буквально на днях вернулись из Ирана, и у вас наверняка есть свое понимание этих событий.   

— Это не смута, это социальные протесты, которые вызваны резкими скачками цен и разорением „мелкой буржуазии“ — лавочников и торговцев, а также всех тех, кто обыкновенно берет деньги в кредит. При этом надо помнить, что это – исламский кредит, который существенно отличается от кредитов западных и российских банков. То есть люди не попали в долговую кабалу, как это случилось бы у нас, но после резкого ценового взлета их доходы обесценились, и многие разорились. Таким образом, события конца декабря – начала января в Иране – это, конечно, экономический мятеж, затронувший не только Тегеран, но и десятки городов внутри страны.

Несколько дней назад я был в Исфахане (третий по величине город Ирана – прим. ред.), где до этого происходили демонстрации, а также в маленьких городках вокруг Исфахана – в том числе в тех, где погибли люди (всего в ходе протестов погибли 22 человека и было задержано, по разным данным, от 1 тыс. до 3,7 тыс. иранских граждан – прим. ред.). В этих городах практически вся жизнь людей связана с торговлей и мелким бизнесом, и, разумеется, разорение или обесценивание доходов привело к тому, что иранцы (а они – народ горячий) стали выходить на улицы. Более того – их поддержало консервативное духовенство. К примеру, в Мешхеде один из консервативных мулл лично призывал: „Выходите на улицу! Коррупция нестерпима!“

— СМИ сообщали, что в протестах даже принял участие бывший президент Ирана Махмуд Ахмади Нежад. Есть информация, что после этого он был арестован.

— Да, Махмуд Ахмади Нежад поддержал протестующих. Он достаточно популярный в Иране человек. Впрочем, что значит – популярный? Правильнее будет сказать, что часть иранцев его ненавидит, а другая часть – обожает. Но при этом никто не поставит Махмуду Ахмади Нежаду в вину, что он нажился на своей политической карьере. Он до сих пор – человек достаточно бедный и не скрывающий простоту своей жизни. Это знают в Иране – там вообще все про всех знают.

Конечно, протестами попытались воспользоваться разного рода „сомнительные элементы“ — в частности, именно они вбрасывали политические лозунги, которые тут же подхватывались и раздувались мировыми СМИ. К примеру: „Зачем нам Сирия, Ливан? Давай Иран!“, или „Долой рахбара!“ (подразумевается высшая должность в исламской республики, занимаемая с 1989 годаАли Хаменеи – прим. ред.). Либо: „Мы не хотим, чтобы нами правили клирики“. Однако могу сказать, что это были абсолютно единичные лозунги, которые не поддерживались основной массой митингующих. Я разговаривал с людьми в Иране, спрашивал: „А как вы относитесь к Сирии, к Ливану, к палестинскому вопросу?“ Так вот, те люди, которые участвовали в беспорядках, отвечали без всякого сомнения: „Это наши братья – конечно, мы должны их поддерживать!“. Идея о том, что давайте, дескать, все у них отберем и нам отдадим – это не их идея. Поэтому события в Иране носили исключительно внутренний характер, и попытки придать им внешнее обрамление — малосостоятельны. В основном это – результат усилий внешних глобальных СМИ, которые выдают желаемое за действительное.

— Кстати, если не секрет: а как вы оказались в Иране в эти постновогодние дни? Это была рабочая командировка?

— Нет, мы были там с моим другом Орханом Джемалем. Я просто сказал Орхану после Нового года: „Поехали, посмотрим Иран“. Очень удобно: здесь свободная виза, которую можно получить прямо в аэропорту в Тегеране за 60-70 евро. Конечно, из-за того, что это совпало с известными событиями, нас немного поспрашивали: кто такие и зачем сюда едете? Мы ответили, что хотим просто посмотреть страну. Исфахан, Мешхед, Шираз – удивительные центры древнейшей цивилизации. Поражает еще чистота этих городов – все-таки мы привыкли, что в арабском мире достаточно грязно и много мусора. А в Иране у меня сложилось впечатление, что здешние улицы просто моют. Я бы туда привез Собянина и всех его чиновников и протащил по тротуарам Исфахана, чтобы показать, как надо класть плитку, чтобы она не отслаивалась каждую весну, а лежала столетиями. Иранцы настолько любят свои города, что это вызывает уважение. Даже рынок в Исфахане, древнейший, огромный (наибольший по размерам из тех, что я видел в исламском мире, а я видел немало, поверьте) – абсолютно аккуратный и чистый. Это потрясает. 

— Хорошо, но что же все-таки стало причиной протестов? Неужели революция правда началась из-за того, что в исламской республике подорожали куриные яйца (до 200 тысяч риалов, то есть до 5 долларов за десяток)?

— Я считаю, что причина социальных протестов – в резком, болезненном вторжении либерально-финансового капитализма в Иран. Долгое время исламская республика жила под санкциями. Мы, тоже живущие под внешнеэкономическими ограничителями, на самом деле не можем себе представить, что такое настоящие санкции! А именно они были в Иране. Когда в стране был запрещен SWIFT (система межбанковских платежей – прим. ред.), то, соответственно, не действовали никакие финансовые международные системы, а прямые финансовые операции были попросту невозможны. Как мы знаем, по «ядерной сделке» Иран получил при президенте США Бараке Обаме возможность разморозки своих финансовых счетов и финансовых инструментов (в обмен на переформатирование завода в Фордо в технологический центр, обещание не обогащать уран выше порога в 3,67% и т. д. – прим. ред.). Это, в свою очередь, привело к резкому обогащению городов, то есть центров, где расположены крупные финансовые учреждения. Они мгновенно «подсели» на столь необходимые, как воздух, для иранского бизнеса денежные обороты. Примерно также, как и в России в 1990-е годы. Только в России того времени происходил откровенный и наглый грабеж советской экономики. А Иран – все-таки социальное государство, причем – такого уровня, который РФ и не снился, на мой взгляд. Здесь общество устроено гораздо более гармонично и справедливо. Но социальное государство не подразумевает создание специальных каналов финансовых «проводок», которые находятся в руках у приближенных к власти олигархов. Именно это, как мне кажется, и привело к социальным протестам – резко возникшая социально-экономическая диспропорция.

Буквально за последние два года небольшая часть иранского общества, связанная с финансовыми операциями и доступными западными технологиями, стала быстро богатеть, потреблять более дорогие товары, из-за чего цены на рынке резко выросли. Тем более, что импорт в Иране достаточно ограничен и облагается большим количеством пошлин. А богатая часть общества потребляет именно импорт – я говорю о предметах роскоши. Резкий рост цен на продукты внутри страны, в свою очередь, ударил по мелкой буржуазии, которая не смогла с ним справиться. Начались разорения, банкротства...

Следует понимать, что Иран – это не страна индивидуалистов и «одиночек», она связана по вертикали и горизонтали очень мощными скрепами. Это скрепы, не как в России – из докладов и речей официальных лиц, нет – они совершенно реальны.  Кем бы вы ни были – либеральным иранцем или консервативным, где-то рядом с вами обязательно будет жить мулла или даже аятолла, который выступает в качестве духовного наставника вашей семьи. Он будет корить вас за либеральные шалости или благостно качать головой в знак одобрения вашего консервативного правильного поведения. И эта система религиозных шиитских отношений пронизывает весь Иран. Плюс к этому в республике живут две достаточно сильные общины – армяно-христианская и еврейская, которые тоже участвуют в финансовом обороте. К примеру, в Исфахане армянская община – очень богатая. И при этом — достаточно большая еврейская община. Я разговаривал там с несколькими евреями – они свободно выезжают в Израиль и свободно возвращаются оттуда. Армяне, естественно, вообще как сыр в масле катаются. И не потому, что армяне и евреи – плохие, избави Бог так думать! Их обогащение связано с большим финансовым оборотом. В том же Исфахане, одном из самых красивых и крупных городов Ирана, это очень остро ощущалось. Хотя для глубокого анализа этого явления требуется более тщательное исследование.

В любом случае: когда либеральный капитализм столкнулся с социальным государством, да еще с элементами патерналистско-клерикальной опеки, это спровоцировало кризис. Однако принимать этот кризис за что-то серьезное, за «закат традиционного Ирана» — не стоит. Он не связан ни с сирийской войной, ни с другими внешними обстоятельствами.

Вообще, внешнее напряжение в Иране совершенно не ощущается. Иран – более свободная страна, чем Россия. Кстати, иранцу гораздо проще выехать за границу, чем россиянину. Препятствия, «железный занавес» здесь воздвигаются не со стороны Ирана, а со стороны Европейского Союза. Я разговаривал с молодыми образованными иранцами – инженерами, бизнесменами, которые говорят о том, что купить Шенгенскую визу для них – не так-то просто. Надо платить налог – кто-то называл сумму в 12 тысяч евро, кто-то — в 15 тысяч. Все это, заметьте, требует ЕС. Есть также определенные пошлины, налагаемые Тегераном на выезжающих из страны, но они, поверьте, не очень большие. Поэтому поток иранцев, буквально толпы, едут в Арабские Эмираты и в другие «не западные» страны. Кстати, в Австралии тоже есть большая иранская община. Но, если я правильно понял своего собеседника, с иранцев требуют $100 тысяч залога, и лишь после этого выдают австралийскую визу.

То есть, Иран по-прежнему находится в тяжелейшей блокаде. Плюс по долгам и счетам перед Ираном тоже никто не спешит платить. Китайцы, к примеру, просто обманывают Иран. А нужно помнить, что исламская республика является, по сути, главным поставщиком нефти и газа для Китая. Но при этом иранские бизнесмены жалуются, что китайцы задерживают выплаты или вообще не расплачиваются. Либо выплачивают не деньгами, столь необходимыми Ирану, а, допустим, холодильниками.

— Получается, что санкции совсем не пошли на пользу Ирана и не стали «сберегающим каркасом» для ее экономики. Хотя именно о такой роли санкций в отношении РФ нам твердят некоторые отечественные  экономисты.

— Нет, санкции для Ирана – это не сберегающий, а удушающий каркас. Скажем, одна американка иранского происхождения занимается поставками современных технологий для нефтегазовой промышленности. Естественно, она не может делать это напрямую из США, а лишь через третьи и десятые руки, через «государства залива», через Эмираты, Катар и т.д. Иран – это классический пример того, как западный (в частности, американский) капитализм с помощью узурпации технологической базы и финансовых инструментов душит свободные развивающиеся страны мира. Впрочем, если антииранские санкции и дальше будут ослабевать, то Иран способен совершить очень мощный скачок в своем развитии. Общество цельное, люди трудолюбивые, непьющие (если даже и пьют, то в тех количествах, которые даже и обсуждать не стоит), дисциплинированные. Поэтому у страны – огромные перспективы, я считаю. Недавний кризис – это, по сути, такие «антитела» в организме нации, среагировавшие на искус либеральной экономики. Они работают как противоядие.  Я бы серьезно эти митинги не воспринимал, тем более – не воспринимал бы как «смену курса». Это реакция народа, реакция здорового в целом общества на приход в Иран либерального капитализма.

— Однако иранскую реакцию на «либеральный капитализм» попытались оседлать либеральные же мировые силы. Или это не так?

— Вы говорите о троице: Дональд Трамп, израильский премьер Биньямин Нетаньяху и наследный саудовский принц Мохаммед бин Салман? Но для иранцев эти люди – это «большая тройка сатаны»! При всем разнообразии внутриполитических взглядов в Иране (кто-то ругает рахбара, кто-то его хвалит, кто-то – единицы, честно говоря — любят Америку) общество сходится в одном: в том, что эта тройка – безусловный враг. Чутье иранцев подсказывает, что это так, и по-другому быть не может. Поэтому, как только Трамп, Нетаньяху и Салман заявили о поддержке митингующих, протесты в Иране мгновенно пошли на спад. Для большинства иранцев солидаризоваться или просто ассоциироваться с этими людьми – абсолютно невозможно. Когда я спрашивал иранцев об их отношении к США, Израилю, люди просто отказывались это обсуждать. Для них это – даже за рамками какой-либо дискуссии.   

Разумеется, есть интеллигенция, есть «западники», которые говорят, что тоже хотят жить, как на Западе. Или  — что при шахе было хорошо. Например, были лозунги: «Вернись, Пехлеви!» Но подразумевается не Мохаммед Реза Пехлеви (35-й последний шах Ирана до 1979 года – прим. ред.), а его отец Реза шах Пехлеви (правил с 1925-го по 1941 годы – прим. ред.) – очень популярный даже в хаменеистском Иране человек. Между прочим, офицер казачьих войск – за счет того, что в стране были русские старообрядцы, которые бежали с Кавказа во время кавказской войны от имперского правительства, и в Иране нашли, естественно, гостеприимный приют (Пехлеви начинал как рядовой Персидской казачьей бригады, сформированной по образцу терских казачьих частей – прим. ред.). И Реза шах до сих пор воспринимается на родине как, своего рода, «иранский Сталин», как человек, который провел такие социальные реформы (в частности – земельную), на которых Иран держался очень долгие годы. А его правительство — как национальное, то есть действующее в интересах народа. Это выглядит даже парадоксально, потому что отношение к шахам – в целом, отрицательное.  Но при этом в государственном аэропорту вы вполне можете встретить чашки и тарелки с портретами Реза хана. Это не только разрешается, но и поощряется, потому что этот культ связан с государством  и с его силой. Сочетание консервативного религиозного шиизма, чувства национального достоинства, такого просвещенного национализма, я бы сказал – с социальным государством и свободным рынком – это и есть современный Иран. Свободный рынок я упомянул неслучайно: исламское духовенство в основной своей массе – антисоциалистическое. Коммунизм и социализм здесь не приветствуются. В прошлом, еще в 1980-е годы, вскоре после исламской революции, иранские коммунисты были достаточно сильны, но потом их фактически объявили вне закона. На протяжении XX  столетия тысячи сторонников коммунистической идеи в Иране были убиты, расстреляны, заключены в тюрьму.  

Интересно, что последнего шаха, Мохаммеда Реза Пехлеви –  иранцы ненавидят и презирают, считают марионеткой США и Израиля. Никто о нем хорошего слова не скажет (возможно, есть отдельные любители, но я с ними не общался). При этом вспомним, что его отец Реза хан был свергнут в 1941 году за прогерманские настроения, когда отказался разместить на территории своей страны войска Великобритании и СССР. Тогда началась совместная советско-английская оккупация Ирана, которая привела к власти шахиншаха Мохаммеда. Тот в свою очередь подписал с Москвой и Лондоном союзные договоры, и позволил Красной Армии до 1946 года находиться в Иране. А тремя годами ранее здесь состоялась знаменитая Тегеранская конференция с участием Сталина, Рузвельта и Черчилля.

— Не является ли Иран примером успешной современной теократии? Ведь теократий, как и монархий, в современном мире немного, и, в основном, они декоративны. А в Иране – настоящая теократия. 

— Это не совсем верно. В Иране есть теократия, но есть и вполне современное социальное государство. Там есть вполне либеральная экономика. Это эклектический синтез, совершенно удивительный мир, мне трудно даже целиком описать его. Допустим, та же теократия, говоря грубо – власть попов, претендует только на определенную часть жизни иранцев. Это ни в коем случае не аналог европейского средневекового католицизма и не теократия в том виде, как это понимают на Западе. Это просто – высший духовный авторитет.

— А насколько сильны в Иране пан-персидские настроения? Есть ли тоска по Персии как синониму утраченного могущества и имперского величия?

— Иран – это страна не только персов, но и азербайджанцев, армян и разных иных народов. Тоски по Персии здесь нет, потому что Иран – это и есть современная Персия. Она просто видоизменилась. Но большая часть населения поддерживает тот общественный строй, который существует в стране. Да, критикует, да ворчит – не забудем, что Иран – это достаточно свободное общество. Темы, на которые иранцы предпочитают молчать, связаны больше с внешней политикой, с Израилем, США. Если что-то «не то» скажешь, могут быть проблемы. Я этому поражался. Допустим, заговоришь про Израиль – они сразу озираются. А вот критиковать рахбара, критиковать Ахмади Нежада или действующего президента Хасана Рухани – пожалуйста. Никто тебя не одернет. Более того, сама высшая власть это поощряет, она говорит: критикуйте, пожалуйста, только ничего не жгите и никого не убивайте. Там не надо требовать разрешения на демонстрацию за 10 дней до нее – поверьте. Там можно выйти и сразу начать митинг, но при этом все-таки желательно никого не грабить и не убивать.

— Жертвы во время новогодних митингов в Иране – это случайность?

— Они стали случайностью. Скажем, в одном из небольших городов, где происходили митинги, живет много охотников. Там рядом есть охотничьи угодья, поэтому у людей в изобилии имеется оружие. Когда люди собрались на демонстрацию, начались инциденты: кто-то кого-то ударил, кто-то закричал, а кто-то, слыша все это, побежал домой за охотничьим ружьем. И началась стрельба. Но при этом из пулеметов никто людей не поливал, просто закипели страсти. В Иране люди ощущают себя свободными, они чувствуют себя личностями. Поэтому ущемленное личное достоинство или обида здесь играют огромную роль.

— Но могли быть провокаторы, которые хотели спровоцировать «силовой вариант» развития событий?

— Провокаторы наверняка были, но не думаю, что они сыграли какую-то существенную роль. Они все были довольно быстро изолированы. Люди, с которыми я говорил в Иране, практически все подчеркивали, насколько не похожи нынешние протесты на так называемую «зеленую революцию» 2009 года (тогда после победы на выборах Ахмади Нежада в Иране начались массовые выступления сторонников «альтернативного кандидата» Мир-Хосейна Мусави, получившего всего 33% голосов). В 2009 году протесты были сильно политизированы, а сейчас преобладали экономические требования.

— Но разве гибель людей во время митингов не обозлила народ, не подтолкнула к политизации протеста?

— Я был в тех местах, где случились жертвы. В настоящее время ничто в этих городах не напоминает о том, что неделю назад здесь кипели страсти. Есть уличные дискуссии, но это нормально для Ирана, который никоим образом не тоталитарное общество. По сути, есть только две демократические мусульманские страны в современном мире – это Турция и Иран. Это государства, где люди не боятся высказываться и вести публичные дискуссии. Повторюсь: внутренней свободы здесь гораздо больше, чем в России.

— Каково отношение иранцев к России?  Человек, работающий в российском посольстве в Иране, рассказывал мне, что его иранские друзья охотно принимают в дар фотографии Путина, и при случае просят еще.

— Популярность Владимира Путина в Иране, честно говоря, поражает. Но Путин понятно, почему популярен – он бросил вызов могущественному Западу и Америке. Иранцев не интересует ни либеральный капитализм в России, ни вопиющее социальное неравенство, они даже не понимают, о чем речь. А вот то, что Путин противостоит США, их очень вдохновляет. Слава Богу, хоть кто-то в мире противостоит Америке! В этом весь секрет популярности российского президента – в имиджевых внешних успехах. Я говорил им: «Ребята, Россия – это полуколониальная страна, и Иран по сравнению с нею – более свободен. Из Ирана международные космополитические структуры не выкачивают деньги на Запад». У них глаза расширяются: «Правда, что ли?» Россия могла бы быть во сто раз богаче, если бы собственные правящие элиты откровенно ее не грабили. «Да ладно, — отмахиваются иранцы. — Не может быть». А вот то, что Путин показал кукиш Америке – это им понятно и вызывает восхищение. Так что, путинская политика во многом работает на «внешний политический рынок», и, надо сказать, что она здесь действительно успешно продается.

— А иранцы не воспринимают Путина как некий аналог аятоллы?

— Даже рядом ничего нет. Они считают, что в мире нет аналогов Ирана, поэтому проводить параллели бессмысленно. Иранцы мыслят себя уникальными, самодостаточными и ни на кого не похожими.

— Тем не менее, восхищение иранцев Путиным – для нас выгодно? Для российско-иранских отношений, торговли?

— Оно было бы выгодно, если бы в этом заключался какой-то смысл. Товарооборот между нашими странами, конечно, растет, но он – не очень большой (по состоянию на весну 2017 года он составлял $155 миллионов – прим. ред.). Тем не менее, какого-то массового присутствия российских товаров на иранском рынке нет. Я, по крайней мере, не видел ни разу. У нас экспорта и так немного, кроме нефти, газа и автомата Калашникова. Но в целом  к России относятся очень хорошо, с симпатией. Очень приветствуют русских туристов. Если вы заговорите по-русски, наверняка найдется человек, который подойдет к вам и скажет «здравствуйте», «спасибо», «как дела» и другие известные ему русские слова. Таджики в Иране, особенно старшее поколение, тоже являются коммуницирующей для нас прослойкой. В России таджиков унижают и всячески прессуют, а, между прочим, они при правильной политике  могли бы служить нашими проводниками в иранскую культуру и в иранскую цивилизацию. Но я не думаю, что российскому капитализму это надо. Наши олигархи думают только о собственных доходах, о том, как, прикрываясь брендом России, заработать деньги в Иране и вывести их потом в Израиль или на Сейшелы, и кайфовать себе. Проблема в том, что российский капитализм – не национален, а иранский капитализм – национален при всех проблемах, которые сейчас у него возникли. Наша буржуазия мыслит брендами и политтехнологиями, а в Иране это не политтехнологии, а вполне реальные проекты и люди, которые за ними стоят. 

Кстати, войти в доверие к иранцам очень трудно. Это один из самых сложных видов бизнеса, о которых я знаю. Настолько иранцы тяжело открываются «чужим», настолько трудно завоевать их доверие... Это может длиться очень долго, буквально годами. И, в основном, в доверие вошли те, кто помогал иранцам преодолевать санкционную блокаду.

При этом иранцы, в принципе, легко и охотно коммуницируют с иностранцами. Они производят впечатление людей, которые знают какую-то красивую сказку и хотят о ней вам рассказать. Это совсем не отсталая развивающаяся страна – это древняя цивилизация с уровнем культуры, который и не снился многим современным европейцам. В массе своей иранцы – очень культурный народ. Вы заходите в книжный магазин, и там на первых полках на самом видном месте – книги по философии: Кант, Гегель. Кстати, Достоевский, Чехов и вообще русская психологическая проза XIX века очень популярны в Иране.

— Новых социальных протестов в Иране нам в ближайшее время ожидать не приходится?

— Я думаю, что какие-то вспышки еще могут быть, но в целом клерикальное духовенство уже взяло ситуацию под свой контроль. Они разрешили сами протесты, но купировали ту их составляющую, которая могла быть связана с Западом. Что касается причин, которые породили митинги, то их нельзя устранить мгновенно – на это потребуются десятилетия длительных реформ. Причем, устранять надо вместе с теми, кто это спровоцировал, то есть – с олигархическим капитализмом и его носителями. Без их устранения от этого ужаса и позора не избавиться.

Источник: «БИЗНЕС Online»